Наоми Кляйн — известная канадская журналистка, которая борется против неолиберальной модели экономики и глобализма. Несколько её книг стали чем-то вроде Библии или Капитала для антиглобалистов. «Доктрина шока: расцвет капитализма катастроф» — самая поздняя и самая серьёзная из работ.
В этой книге автор детально описала систему, её авторов и главных заинтересованных лиц, которые за вторую половину ХХ века в разных странах привели к гибели миллионы людей. Их идеология — кризис, реальный или мнимый, но дающий возможность захватить власть над политикой, ресурсами и финансами.
Что такое чикагская школа экономики, кто такие неоконсерваторы, как и почему они вмешиваются в другие страны и насильно проповедуют идею свободного рынка — всё это можно узнать из этой книги. А ещё — какие есть альтернативы. Я привёл лишь часть цитат, но в конечном итоге советую найти книгу и прочитать её целиком, обязательно делая заметки с карандашом в руках.
Страница 2
Новые возможности увидел в затоплении Нового Орлеана и Милтон Фридман, великий гуру движения за нестесненный капитализм, который написал общепризнанный учебник современной сверхподвижной глобальной экономики. Хотя ему девяносто три и его здоровье уже сдает, дядя Милти, как его называют последователи, нашел в себе силы через три месяца после разрушения плотин написать комментарии в Wall Street Journal. «В Новом Орлеане разрушено большинство школьных зданий, — пишет Фридман, — как и жилищ детей, обучавшихся в этих школах. Теперь эти дети разбросаны по всей стране. Это трагедия. Но это также и новая возможность для радикальной перестройки системы образования».
Смелая идея Фридмана заключалась в том, что не стоит тратить миллиарды долларов на восстановление и усовершенствование прежней системы государственных школ Нового Орлеана; вместо этого правительство должно снабдить семьи ваучерами, чтобы можно было их использовать для поддержки частных учебных заведений, нередко приносящих прибыль, которые будут получать государственные субсидии. Крайне важно, писал Фридман, чтобы это фундаментальное изменение было не временной мерой, но «устойчивой реформой».
<…> Частные школы вызывают крайне противоречивое отношение к себе в Соединенных Штатах, а особенно в Новом Орлеане, где многие афроамериканские родители воспринимают их как отказ от достижений борцов за гражданские права, которые стремились создать условия для того, чтобы каждый ребенок имел возможность получать образование, соответствующее общим стандартам. Но для Милтона Фридмана сама концепция системы государственных школ слишком похожа на социализм. По его мнению, государство должно заботиться только о том, чтобы «защищать нашу свободу как от внешних врагов, так и от наших сограждан: оберегать законность и порядок, способствовать заключению частных контрактов и развитию соревнования на рынке». Другими словами, государство должно лишь обеспечивать существование полиции и армии — все прочее, в том числе и бесплатное образование, является несправедливым посягательством на права рынка.
Страница 8
Администрация Буша после террористической атаки мгновенно начала эксплуатировать страх не только для того, чтобы объявить «войну террору», но и для организации весьма прибыльного предприятия, новой, быстрорастущей промышленности, которая вдохнула новую жизнь в ненадежную экономику США. Если увидеть в этом комплекс капитализма катастроф, легче понять, что это явление куда более широкое, нежели военно-промышленный комплекс, против которого предостерегал Дуайт Эйзенхауэр в конце своего правления: это глобальная война, в которой на всех уровнях сражаются частные компании, получающие государственные средства и принявшие бессрочный мандат постоянно защищать родные Соединенные Штаты, одновременно устраняя всякое «зло» за границей. Всего за несколько лет этот комплекс расширил свой рынок: это уже не только борьба с терроризмом, но и международное миротворчество, муниципальное развитие, устранение последствий природных катастроф, которые стали происходить все чаще. Конечной целью корпорации, стоящей в сердцевине этого комплекса, является реализация модели доходного правительства. И эта модель проводится в жизнь с огромной скоростью в чрезвычайных обстоятельствах, она определяет обычные и повседневные функции государства; фактически это приватизация правительства.
<…> Правительство в этой бесконечной войне ведет себя не как администратор, управляющий сетью подрядчиков, но как богатый капиталист — владелец предприятия, который сам вкладывает начальный капитал в создание комплекса, а затем становится самым значимым потребителем его новых услуг. Можно проиллюстрировать этот процесс тремя примерами. В 2003 году правительство США заключило 3512 контрактов с компаниями, которые занимаются обеспечением безопасности; в течение периода длиной в 22 месяца, который закончился в августе 2006 года, Министерство национальной безопасности заключило более 115 тысяч таких контрактов.
Страница 10
Фридман утверждал, что его движение представляет собой попытку освободить рынок от государства, но реальная история того, что происходит, когда его чистый замысел воплощается на практике, — это совсем другая вещь. В любой стране, где за последние три десятилетия применялась политика чикагской школы, возникал мощный альянс между немногочисленными самыми крупными корпорациями и группой самых богатых политиков, причем граница между этими группами была нечеткой и изменчивой. В России миллиардеры — частные игроки в таком альянсе — называются олигархами, в Китае их зовут «князьками», в Чили — «пираньями», в США, в правление Буша-Чейни, — «первопроходцами». Эти политические и корпоративные элиты отнюдь не освобождают рынок от государства, они просто сливаются с ним, присваивая себе право распоряжаться ресурсами, которые ранее принадлежали обществу, от нефтяных скважин России до общественных земель в Китае или контрактов на восстановительные работы в Ираке при отсутствии конкуренции.
Более точный термин для системы, которая стирает границы между Большим Правительством и Большим Бизнесом, — это не либерализм, не консерватизм и не капитализм, но корпоративизм. Ее главная характеристика — переход значительной массы общественного богатства в частные руки, часто при этом растут долги, возникает все более широкая пропасть между неимоверно богатыми и на все готовыми бедняками и появляется агрессивный национализм, который позволяет оправдать бесконечные расходы средств на безопасность. Для людей, которые находятся внутри этого пузыря огромного богатства, это самое выгодное положение дел. Но поскольку подавляющее большинство людей оказывается вне пузыря, корпоративное государство начинает проявлять и другие характерные черты: агрессивный надзор (и снова в этом случае государство и огромные корпорации начинают торговать выгодами и контрактами), массовые аресты, ограничение гражданской свободы и часто, хотя и не всегда, пытки.
Страница 18
Пациенты обращались к Кэмерону с не самыми серьезными нарушениями психики: по поводу послеродовой депрессии, тревоги, даже с трудностями в браке, — и их использовали, не спрашивая их согласия и не ставя в известность, в качестве лабораторных животных, чтобы удовлетворить интерес ЦРУ, желавшего знать, как можно контролировать психику человека. В 1988 году ЦРУ пришлось выплатить 750 тысяч долларов девяти пострадавшим — на тот момент самая большая сумма, которая когда-либо была выплачена этой организацией. Четыре года спустя канадское правительство согласилось уплатить по 100 тысяч долларов в качестве компенсации каждому пациенту, который был вовлечен в эти эксперименты.
Страница 21
Рассекреченная служебная записка ЦРУ объясняет, что программа была посвящена «исследованию разнообразных необычных техник допроса, включая действия, вызывающие психологический дискомфорт, а также применение таких методов, как «полная изоляция» и «использование лекарственных и других химических средств»». Сначала проект получил кодовое название Project Bluebird, а затем Project Artichoke, а в 1953 году был переименован в MKUltra. В течение последующего десятилетия на проект MKUltra было потрачено 25 миллионов долларов. Он ставил перед собой цель найти новые способы «расколоть» заключенных, которые могли оказаться коммунистами или двойными агентами. В реализации программы участвовало 80 организаций, в том числе 44 университета и 12 больниц.
Страницы 40–41
Если бы, скажем, близкий друг Фридмана Уолтер Ристон, глава Citibank, выступил за отмену минимальной заработной платы и налогов для корпораций, его бы немедленно обозвали «бароном-разбойником». Именно поэтому так важна была чикагская школа. Вскоре стало ясно, что если Фридман — талантливый математик и опытный спорщик — выдвинет те же предложения, они прозвучат совершенно иначе. Их можно отбросить как ошибку, но от них исходила аура научной беспристрастности. Таким образом, корпоративные мысли, представленные в виде научных (или как бы научных) идей, имели огромное преимущество, именно поэтому чикагская школа получила огромную финансовую поддержку, более того, была создана глобальная сеть интеллектуальных центров и институтов правого крыла, поддерживавших и подкармливавших рядовых бойцов контрреволюции по всему миру.
Это восходит к простой идее Фридмана: все пошло не так с началом «Нового курса». Из-за этого так много стран, «включая мою собственную, пошли не тем путем». Чтобы вернуть правительства на верную дорогу, Фридман в своей первой книге для широкой публики под названием «Капитализм и свобода» показал всем, что должно стать учебником глобального свободного рынка и основой экономической программы неоконсервативного движения в США.
Во-первых, правительства должны отменить все правила и законы, которые мешают накапливать прибыль. Во-вторых, они должны распродать государственные активы, которые корпорации могут использовать для получения прибыли. И, в-третьих, они должны резко снизить финансирование социальных программ. Фридман внес массу уточнений в эту тройную формулу: дерегуляция, приватизация и снижение социальных расходов.
<…>Хотя Фридман пользовался математическим и научным языком, его видение точно соответствовало интересам крупных транснациональных корпораций, которые с алчностью взирали на огромные новые рынки, свободные от регуляции. На первой стадии капиталистического накопления такой хищнический рост обеспечивал колониализм — «открывая» новые территории и захватывая земли, за которые не надо было платить, а затем эксплуатируя природные богатства этих территорий, за которые местное население не получало никакой компенсации. Война Фридмана против «государства всеобщего благосостояния» несла в себе возможность нового быстрого обогащения — только на этот раз надо будет покорять не новые земли, а само государство, его общественные функции и имущество, распродаваемые на аукционах по ценам намного меньше их подлинной стоимости.
Страница 41
В Соединенных Штатах 1950-х доступ к этим богатствам был перекрыт на многие годы вперед. Даже когда в Белом доме сидели такие несгибаемые республиканцы, как Дуайт Эйзенхауэр, радикальный поворот вправо, который предлагали чикагские мыслители, был невозможен: общественные службы и защита прав работников были слишком популярны, а Эйзенхауэр готовился к очередным выборам. И хотя Эйзенхауэр не имел особого желания отказываться от кейнсианства у себя на родине, он выразил готовность совершить этот переворот в других странах, чтобы победить девелопментализм. И в этой войне Чикагский университет должен был сыграть важнейшую роль.
Когда в 1953 году Эйзенхауэр занял свой пост, Ираном управлял девелопменталист Махаммад Моссадык, который уже национализировал нефтяную компанию, а Индонезия находилась в руках необычайно амбициозного Ахмеда Сукарно, говорившего об объединении всех сторонников национального освобождения третьего мира, которые станут силой, равноценной Западу или советскому блоку.
<…> Под давлением заинтересованных корпораций в американской и британской внешней политике возникли группировки, которые хотели поставить девелопменталистские правительства в ситуацию бинарной логики холодной войны. Эти люди говорили: нас не должна обманывать видимость умеренности и демократии — национальные движения третьего мира есть первый шаг_к^готалитарному коммунизму, так что их надо пресечь в корне. К вождям этого направления относились Джон Фостер Даллес, государственный секретарь при Эйзенхауэре, и его брат Аллен Даллес, глава недавно созданного ЦРУ. Прежде чем они заняли свои посты, оба работали в легендарной нью-йоркской юридической фирме Sullivan & Cromwell, где они защищали интересы компаний, которые сильнее всего страдали от девелопментализма, в том числе J.P. Morgan & Company, International Nickel Company, Cuban Sugar Cane Corporation и United Fruit Company Как только братья заняли свои посты, они начали действовать: в 1953 и 1954 годах ЦРУ организовало два первых государственных переворота, хотя в обоих случаях свергнутые правительства стран третьего мира ориентировались куда больше на Кейнса, чем на Сталина.
Страница 61
Первоначально корпоративизмом называли модель полицейского государства Муссолини, которым правил альянс трех основных сил общества: правительства, бизнеса и профсоюзов — при их стремлении к порядку во имя национализма. В Чили под властью Пиночета впервые была явлена эволюция корпоративизма: это взаимовыгодный альянс между полицейским государством и крупными корпорациями, которые вместе ведут всестороннюю войну против третьей силы — наемных работников, а это резко увеличивает долю национального богатства, находящуюся в распоряжении альянса. Именно эта война, которую многие жители Чили воспринимали как войну богатых против бедных и среднего класса, стоит за так называемым чилийским экономическим «чудом». В 1988 году, когда экономика стабилизировалась и начался ее быстрый рост, 45 процентов населения жили за чертой бедности. Зато у 10 процентов самых богатых чилийцев доходы выросли на 83 процента. Даже в 2007 году Чили остается обществом с ярко выраженным неравенством: в списке из 123 стран, отличающихся, по мнению ООН, значительным социальным расслоением, Чили стоит на 116-м месте, то есть входит в восьмерку стран с наиболее несправедливым социальным устройством
Страницы 74–75
Один из ветеранов нескольких военных переворотов в Аргентине так описывает настроения заговорщиков: «В 1955 году мы думали, что проблема — это [Хуан] Перон, и мы его свергли, но к 1976 мы уже поняли, что проблема — это рабочий класс». То же самое происходило и в других странах региона: проблема была обширна и глубока. И это значило, что для успеха неолиберальной революции хунта должна была сделать то, что, по словам Альенде, сделать было невозможно, — решительно искоренить семена, посеянные во время подъема левых сил в Латинской Америке. В своей декларации, выпущенной после переворота и посвященной основным принципам новой власти, диктатура Пиночета описывает свою миссию как «продолжительную и глубокую операцию по изменению чилийской ментальности», что перекликается с утверждением, высказанным на 20 лет раньше Элбионом Пэттерсоном из USAID, крестным отцом «чилийского проекта»: «Нам необходимо изменить сам склад этих людей».
Но как это сделать? Семена, о которых говорил Альенде, не были определенной идеей или даже группой политических партий и профсоюзов. В 1960-х и начале 1970-х годов в Латинской Америке левые представляли доминирующую массовую культуру: это поэзия Пабло Неруды, народная музыка Виктора Хары и Мерседес Coca, теология освобождения священников третьего мира, «театр угнетенных» Аугусто Боаля, радикальная педагогика Пауло Фрейре, революционная журналистика Эдуардо Галеано и самого Вальша; это легендарные герои и мученики прошлого и настоящего, от Хосе Хервасио Артигаса и Симона Боливара до Че Гевары. Поэтому когда хунта задумала опровергнуть предсказание Альенде и выкорчевать социализм с корнем, она объявляла войну всей этой культуре.
Этот императив отражали основные метафоры, которыми пользовались режимы Бразилии, Чили, Уругвая и Аргентины, — все эти фашистские образы чистки и мытья, искоренения и исцеления. В Бразилии облавы на левых носили название «Чистка». В день переворота Пиночет назвал Альенде с его кабинетом «мерзостью, которая хотела разрушить страну». Месяц спустя он поклялся «вырвать корень зла из Чили», совершить «моральное очищение» нации, «омовение от пороков», что перекликается с призывом одного из идеологов третьего рейха Альфреда Розенберга «безжалостно чистить железной щеткой».
<…> «Необходимо разрушить источники, которые питают, формируют и накачивают своими идеями подрывные элементы», — заявил один из генералов на пресс-конференции. В рамках «операции «Чистка» пострадало 8000 «идеологически подозрительных» левых преподавателей. В вузах были запрещены групповые презентации — как проявления скрытого коллективного духа, опасного для «индивидуальной свободы».
<…> Параллельно ей на смену приходила другая — очищенная и здоровая — культура. В начале диктатур в Чили, Аргентине и Уругвае были позволены только два вида собраний публики: парады, демонстрирующие военную мощь, и футбольные матчи.
Страница 78
В 2002 году федеральные прокуроры подали уголовный иск против аргентинского отделения Ford на основании жалоб Трояни и 14 других рабочих, заявив, что компания несет ответственность перед законом за репрессии, применявшиеся на принадлежащей ей территории. «Аргентинское отделение компании Ford и его руководители участвовали в похищении собственных работников и, я думаю, должны нести за это ответственность», — заявил Трояни. Подобное обвинение выдвинуто против Mercedes-Benz (дочерней компании фирмы DaimlerChrysler) на основании того, что эта компания в 1970-е годы сотрудничала с военными, проводя чистку своих фабрик от профсоюзных лидеров; в заявлении приводятся имена и адреса 16 рабочих, которые в тот период исчезли, 14 из них — навсегда.
Страница 85
Эта ситуация восходит к зарождению современного движения за права человека. В 1948 году ООН приняла Всеобщую декларацию прав человека. И как только этот документ был принят, он стал орудием борьбы в холодной войне, где обе стороны пытались доказать, что их противник — это будущий Гитлер. В 1967 году пресса разоблачила Международную комиссию юристов, зародыш группы прав человека, которая обличала нарушения в советских странах; комиссия уверяла, что является независимым арбитром, но на самом деле тайно финансировалась ЦРУ.
Страница 93
За десяток лет до этого Фридман и его движение глубоко разочаровались в американской политике, которой управлял Ричард Никсон — человек, казалось бы, прислушивавшийся к радикальным экономистам. Ричард Никсон помог «чикагским мальчикам» прийти к власти в Чили, но у себя дома избрал совершенно иной путь — и такую непоследовательность Фридман никогда не смог ему простить. Когда в 1969 году Никсон стал президентом, Фридман думал, что настал его час провести у себя в стране контрреволюцию против наследия «Нового курса». «Немногие из президентов выражали мысли, столь близкие к моим собственным», — писал Фридман Никсону. Они регулярно встречались в Овальном зале, и Никсон поставил некоторых друзей и коллег Фридмана на важнейшие экономические посты. Среди них был профессор Чикагского университета Джордж Шульц, которого Фридман привлек к работе с Никсоном, а также Дональд Рамсфельд, которому тогда было 37 лет. В 1960-х годах Рамсфельд часто посещал семинары в Чикагском университете, о которых потом отзывался с глубоким уважением. Рамсфельд называл Фридмана и его коллег «скопищем гениев», к которым он и другие «щенки» (по его словам) могли «прийти, чтобы сесть у их ног и учиться… это бесценная привилегия для меня». Итак, его верные ученики делали политику, и у него были прекрасные личные взаимоотношения с президентом, поэтому Фридман мог надеяться, что его идеи будут применяться на практике в самой мощной экономике в мире.
Но в 1971 году США переживали экономический спад: росла безработица, а инфляция заставляла повышать цены. Никсон понимал, что, последуй он радикальным советам Фридмана, миллионы голодных граждан не отдадут ему свои голоса. Он решил установить ограничения цен на жизненно необходимые вещи, такие как плата за квартиру и нефть. Фридман был в ярости: из всех возможных правительственных «помех» для экономики контроль над ценами был наихудшим из зол. Он называл эти меры «раком, который лишает экономическую систему способности выполнять свои функции».
Страница 94
В начале 80-х не было ни одного такого примера, чтобы страна с многопартийной демократией стремительно двигалась к свободному рынку.
Левые из стран развивающегося мира уже давно утверждали, что подлинная демократия, играющая по честным правилам, которые не позволяют корпорациям влиять на результаты выборов, неизбежно порождает правительство, которое перераспределяет богатства. Эта логика достаточно проста: в таких странах куда больше бедных, чем богатых. И такие меры, как непосредственное перераспределение земли и повышение зарплат, а не экономика «просачивающегося богатства», служат интересам бедного большинства. Если дать гражданам право голосовать и честный процесс выборов, они выберут политика, готового создавать рабочие места и перераспределять землю, а не того, кто призывает к свободному рынку.
Фридман долго размышлял об этом парадоксе. Как интеллектуальный наследник Адама Смита, он был совершенно уверен, что людьми управляют корыстные интересы и что общество работает лучше, когда эти интересы определяют почти все действия, за исключением одного — голосования.
Страница 99
В 1982 году Милтон Фридман написал знаменательные слова, которые лучше всего суммируют принципы доктрины шока: «Только лишь кризис — подлинный или воображаемый — ведет к реальным переменам. Когда такой кризис возникает, действия зависят от идей, которые можно найти вокруг. И в этом заключаются наши главные функции: создавать альтернативы существующей политике, сохранять в этих идеях жизнь, делать их доступными до тех пор, пока политически невозможное не станет политически неизбежным». Это стало своеобразной мантрой его движения в условиях новой демократической эпохи. Аллан Мельцер развивает эту философию дальше: «Идеи — это альтернативы, которые ждут, чтобы кризис стал катализатором изменений. Модель влияния Фридмана заключалась в том, чтобы сделать эти идеи приемлемыми и достойными применения в тот момент, когда предоставляется такая возможность».
<…> Тем не менее если возникает достаточно серьезный кризис — падение стоимости национальной валюты, развал рынка, резкий экономический спад, — то со всем остальным можно не считаться и лидеры могут свободно сделать то, что необходимо (или считается необходимым) в качестве чрезвычайных мер, которых требует критическое положение страны. Таким образом, кризис — это в какой-то мере зона, свободная от демократии, зазор в политике, для своего осуществления обычно требующей согласия, не всегда достижимого.
Страница 119
Вот почему крестовый поход, начатый Фридманом, смог пережить пугающую демократию — его крестоносцам не приходилось убеждать избирателей в правоте своего мировоззрения: они выступали в периоды кризисов, используя отчаяние перед лицом экономических проблем, которое связывало руки хрупким демократическим правительствам, не позволяя продвигаться вперед. Как только эта тактика была доведена до совершенства, возможностей для ее применения предоставилось значительно больше. За шоком Волкера последовал «текила кризис» в Мексике 1994 года, азиатский масштабный кризис 1997 года и финансовый коллапс России в 1998 году, вслед за которым подобная ситуация возникла в Бразилии. Когда же эти кризисы и шоки потеряли свою силу, им на смену пришли новые бедствия: цунами, ураганы, войны и атаки террористов. Так формировался капитализм катастроф.
Страница 135
Сакс предсказывал, что шоковая терапия в Польше вызовет «временные неполадки», но он оказался неправ. Она вызвала полную экономическую депрессию: через два года после начала реформ уровень промышленного производства снизился на 30 процентов. Когда правительство уменьшило расходы и открыло границы для дешевых импортных продуктов, возникла массовая безработица, достигшая к 1993 году в некоторых районах 25 процентов — катастрофического уровня для страны, где при коммунизме, несмотря на все его злоупотребления и жестокости, официально безработицы не было вообще. Даже когда снова появились признаки экономического роста высокий уровень безработицы сохранился. По последним данным Всемирного банка, уровень безработицы в Польше равен 20 процентам — это самый высокий показатель в Европейском Союзе. Для людей моложе 24 лет ситуация еще хуже: 40 процентов молодых поляков в 2006 году не имели работы, что вдвое выше средней цифры по Евросоюзу. И особенно яркими являются показатели бедности: в 1989 году 15 процентов поляков жили за чертой бедности, к 2003 году их уже оказалось 59 процентов.
Страница 143
Неудивительно, что именно «чикагские мальчики» впервые разработали в Чили эту версию капитализма, защищенного от демократии, создав так называемую новую демократию. Когда после 17 лет правления хунты в Чили власть должно было получить законно избранное правительство, «чикагские мальчики» заблаговременно переписали конституцию и законы, так что юридически отменить порядок, порожденный их преобразованиями, стало почти невозможно. Они по-разному называли этот процесс: построение «технократичной демократии», «защищенная демократия», или, как говорил молодой министр Пиночета Хосе Пиньера, обеспечение «независимости от политики». Заместитель министра экономики в правление Пиночета Аваро Бардон так описывает типичную аргументацию чикагской школы: «Если мы признаем экономику наукой, это сразу ограничивает власть правительства или политической структуры, потому что они не вправе принимать решения в подобного рода вещах».
Страница 149
Команда Ф.В. де Клерка требовала, чтобы все гражданские служащие сохранили свои места работы после передачи власти, а пожелавшие уйти получали большую пожизненную пенсию. Это было слишком наглым требованием в стране, где фактически не существовало системы социальной защиты, но это был один из «технических» вопросов, в котором АНК пошел на уступки. Эта уступка означала, что новое правительство АНК фактически должно было содержать два правительства: свое собственное и теневое правительство белых, лишенное власти. 40 процентов ежегодной выплаты долгов шло в огромный пенсионный фонд страны, причем подавляющее большинство людей, получавших эти деньги, были бывшими служащими апартеида.
Страницы 157–158
28 октября 1991 года Ельцин объявил об упразднении контроля над ценами, сообщив, что «либерализация цен поставит все на свои места». «Реформаторы» выждали всего одну неделю со дня отставки Горбачева и начали осуществлять свою экономическую программу — это был второй из трех травматических шоков. Программа шоковой терапии также включала в себя свободную торговлю и первый этап стремительной приватизации примерно 225 тысяч компаний страны, принадлежавших государству. «Программа чикагской школы застала страну врасплох», — вспоминает один из тогдашних экономических советников Ельцина. И эта неожиданность планировалась, она входила в стратегию Гайдара произвести перемены столь стремительно и внезапно, чтобы сделать сопротивление невозможным.
<…> Джозеф Стиглиц, который был тогда главным экономистом Всемирного банка, кратко выразил принципы работы шоковых терапевтов. Для этого он воспользовался уже знакомыми метафорами: «Лишь стремительная атака в тот момент, когда «туман переходного периода» открывает «окно возможностей», позволяет осуществить перемены, прежде чем население обретет способность встать на защиту своих прежних кровных интересов». Это и есть доктрина шока.
<…> Всего за один год шоковая терапия опустошила страну: миллионы россиян из среднего класса потеряли все свои сбережения при обесценивании денег, а резкое сокращение субсидий привело к тому, что миллионы работников месяцами не получали зарплаты. Уровень потребления среднего россиянина в 1992 году снизился на 40 процентов по сравнению с 1991 годом, и треть населения жила за чертой бедности.
Страница 166
Гарвардский проект для России ставил задачи организовать приватизацию и создать фондовый рынок. Проект возглавляли двое ученых: гарвардский экономист профессор Андрей Шлейфер и его заместитель Джонатан Хэй. Оказалось, что они получали прямой доход от рынка, над созданием которого трудились. <…> И пока Хэй помогал правительству России создавать фондовый рынок, его невеста, ставшая потом женой, получила первую лицензию на открытие инвестиционного фонда в России, которым вначале управляли из офиса гарвардского проекта, финансируемого правительством США.
<…> Когда эти факты получили огласку, Министерство юстиции США подало иск против Гарварда с заявлением, что деятельность Шлейфера и Хэя нарушает условия подписанного ими контракта, согласно которым они не должны получать личной прибыли от своей работы. После расследования и юридических сражений, длившихся семь лет, окружной суд США в Бостоне признал, что Гарвард нарушил условия контракта, двое ученых «вошли в сговор в целях введения в заблуждение США», что «Шлейфер использовал служебное положение в корыстных целях» и что «Хэй пытался отмыть 400 тысяч долларов с помощью своего отца и невесты». Гарвард вынужден был заплатить 26,5 миллиона долларов, — самую большую сумму за всю свою историю.
Страница 168
При отсутствии серьезного голода, эпидемии или войны никогда столько бедствий не выпадало на долю людей за столь короткое время. К 1998 году более 80 процентов русских колхозов обанкротилось, примерно 70 тысяч государственных предприятий было закрыто, что породило массовую безработицу. В 1989 году, до применения шоковой терапии, два миллиона людей в Российской Федерации жили в бедности, зарабатывая менее четырех долларов в день. К тому времени, когда шоковые терапевты назначили свое «горькое лекарство» в середине 1990-х, по данным Всемирного банка 74 миллиона россиян жили за чертой бедности. Это означает, что «экономические реформы» в России привели всего за восемь лет к обнищанию 72 миллионов людей. К 1996 году 25 процентов россиян — почти 37 миллионов — жили в состоянии отчаянной бедности.
Страница 178
Нежелание видеть, что массовые движения заставляют сопротивляющиеся правительства принять те самые идеи, за которые стоял Сакс, имеет серьезные последствия. Это помешало ему увидеть, с какой ужасающей политической реальностью он столкнется, приехав в Россию: тут никогда не будет осуществлен план Маршалла, потому что этот план изначально был создан именно из-за России. Когда Ельцин распустил Советский Союз, то «заряженное ружье», из-за которого возник первоначальный план, перестало представлять опасность. И в новых условиях капитализм внезапно получил свободу обрести свою самую дикую форму, и не только в России, но и по всему миру. С падением Советов свободный рынок обрел полную монополию, а это означало, что с «помехами», которые нарушали его совершенное равновесие, можно было больше не считаться.
В этом состояла подлинная трагедия обещаний, данных народам Польши и России, что, пройдя курс шоковой терапии, они внезапно очнутся в «нормальной европейской стране». Эти нормальные европейские страны (с мощной системой социальной защиты и охраны труда, с сильными профсоюзами и общественной системой здравоохранения) возникли в результате компромисса между коммунизмом и капитализмом. Теперь же нужда в компромиссах отпала, и все эти смягчающие капитализм социальные меры оказались под угрозой в Западной Европе, как они стояли под угрозой в Канаде, Австралии и США. Эти меры никто не собирался вводить в России, во всяком случае — за счет западных фондов.
По своей сути такое освобождение от всех ограничений и есть экономика чикагской школы (которую также называют неолиберализмом, а в США — неоконсерватизмом): это не какое-то новое изобретение, но капитализм, лишенный кейнсианских атрибутов, капитализм в монополистической стадии, система, которая сама себя освободила, — и теперь ей не нужно бороться за потребителей, она вправе быть антисоциальной, антидемократической и хамской, если того пожелает. Пока существовал коммунизм, действовало и джентльменское соглашение, дозволявшее жить кейнсианству; когда же эта система рухнула, настало время избавиться от любых компромиссов и осуществить заветную мечту Фридмана, которую тот сформулировал уже полстолетия назад.
Страница 201
Когда в 2001 году Рамсфельда пригласили в кабинет Джорджа Буша- младшего, он почувствовал, что должен создать военное дело XXI века — превратить войну в нечто скорее психологическое, чем материальное, сделать ее в большей степени спектаклем, а не борьбой, и заставить приносить больше прибыли, чем когда-либо раньше.
Многое писалось о противоречивом проекте «трансформации», который заставил восемь генералов на пенсии просить по телефону Рамсфельда об отставке и из-за которого он вынужден был покинуть свой пост после промежуточных выборов 2006 года. Когда Буш заявил о его отставке, он назвал проект «радикальной трансформации» — а не Ирак или, если шире, не «войну против террора» — главным достижением Рамсфельда: «Эти труды Дона редко попадали в газетные заголовки. Но начатые им реформы, начатое им продвижение — это войдет в историю». Эти реформы действительно попали в историю, хотя не всегда было легко разобраться в том, из чего они состоят.
Страницы 205–206
Этот шаг был для доктрины шока новой фазой, где она замыкалась сама на себя. Ранее катастрофы и кризисы использовались для проведения программ радикальной приватизации постфактум, однако институты, имеющие власть как создавать катастрофы, так и ликвидировать их последствия: армия, ЦРУ, Красный Крест, ООН, сотрудники служб помощи при стихийных бедствиях, — оставались последним бастионом, находившимся в руках государства. Теперь же для захвата этого «ствола» метод использования кризиса, отработанный за три последних десятилетия, должен был стимулировать приватизацию инфраструктуры создания катастроф и ликвидации их последствий. Кризисная теория Фридмана достигла стадии постмодернизма.
Главными создателями того, что можно назвать приватизированным полицейским государством, были наиболее влиятельные фигуры будущей администрации Буша: Дик Чейни, Дональд Рамсфельд и сам Джордж Буш-младший.
<…> В 1997 году, когда Рамсфельд был назначен главой совета директоров фирмы Gilead Sciences, занимавшейся биотехнологиями, он уже был убежденным сторонником зарождающегося капитализма катастроф. Его компания получила патент на лекарство Tamiflu, которым можно лечить различные виды гриппа и которое является эффективным средством от птичьего гриппа. И если бы произошла вспышка крайне заразного вирусного заболевания (или его угроза), государству бы пришлось заплатить миллиарды долларов за продукцию Gilead Sciences.
Страница 209
В 1996 году штат Техас объявил конкурс для корпораций, желающих взять на себя программу социального обеспечения, — контракт на два миллиарда долларов в течение пяти лет, — и как Lock heed, так и гигант в сфере информационных технологий Electronic Data Systems (EDS), в руководство которого входил Дик Чейни, участвовали в конкурсе. В итоге в дело вмешалось правительство Клинтона и остановило этот аукцион. Хотя в целом оно с энтузиазмом относилось к посторонним исполнителям, однако принимать решения, кто достоин получать пособие, должно было оставаться неотъемлемой функцией правительства, которую невозможно приватизировать. Это вызвало возмущение и у Lockheed, и у EDS, и у тогдашнего губернатора Техаса Джорджа Буша-младшего, которому идея приватизации социального обеспечения казалась великолепной.
Джордж Буш-младший как губернатор ничем особо не выделялся, за исключением одной черты: он передавал частным компаниям различные функции правительства, ради управления которыми его выбрали. Особенно это касалось безопасности, что уже предвещало приватизированную войну против террора, которую ему вскоре предстоит начать. При его правлении количество частных тюрем Техаса выросло с 26 до 42, из-за чего журнал The American Prospect назвал Техас того времени «всемирной столицей индустрии частных тюрем».
Страница 212
Белый дом был намерен выделить из денег налогоплательщиков огромную сумму на стимуляцию экономики, однако не по модели Рузвельта. «Новый курс» Буша будет носить исключительно корпоративный характер, так что сотни миллиардов долларов в год из общественных денег должны будут переходить в руки частных компаний. Это будет происходить на основе контрактов, многие из которых заключаются в тайне, без конкуренции и внимания со стороны СМИ. Это будет сеть разных направлений: техника и инженерное дело, СМИ, коммуникации, пенитенциарная система, образование, здравоохранение.
Отсутствие конкуренции при выдаче контрактов было одной из характерных особенностей правления Буша. Аналитики газеты New York Times в феврале 2007 года выявили, что «меньше половины всех «контрактных акций», то есть заключения новых контрактов или выплат по существующим, сегодня производятся в условиях полноценного открытого соревнования. В 2005 году такие открытые акции составляли лишь 48 процентов, тогда как в 2001 году — 79 процентов».
Страницы 214–215
В ноябре 2001 года, всего через два месяца после терактов, Министерство обороны созвало «небольшую группу консультантов по венчурным проектам» с опытом работы в онлайн-бизнесе. Их задачей было найти «новейшие технологические решения, которые могут непосредственно помочь США в борьбе с терроризмом». К началу 2006 года из этих неформальных встреч родилось официальное подразделение Пентагона под названием «Оборонное венчурное предприятие» (Defence Venture Catalyst Initiative — DeVenCI), «полностью дееспособная служба», непрерывно поставляющая информацию по безопасности коммерческим компаниям, участвующим в политике, которые в свою очередь постоянно отыскивают в частном секторе новые предприятия, способные создавать новые инструменты слежки и подобные продукты. «Мы — поисковая система», — поясняет директор DeVenCI Боб Поханка. По замыслу Буша, роль правительства сводится к добыванию денег, необходимых для создания нового военного рынка и покупки лучших продуктов из всех новинок, что заставит промышленность еще усерднее разрабатывать новые технологии. Другими словами, политики создают спрос, а частный сектор предлагает все возможные виды решений — так создается экономический бум национальной безопасности, целиком и полностью застрахованный за счет налогоплательщиков.
<…> В документе, объявляющем о создании Министерства национальной безопасности, говорится: «Сегодня террористы могут нанести нам удар в любом месте, в любое время и буквально любым типом оружия». Это означает, что нам необходимы службы безопасности, которые предупреждают любой вообразимый риск везде и всегда. И даже нет нужды доказывать, что эта угроза реальна, чтобы оправдать полноценную защиту — существует «доктрина одного процента» Дика Чейни, которая оправдывала вторжение в Ирак на том основании, что если есть вероятность риска хотя бы в 1 процент, США должны реагировать как если бы была стопроцентная уверенность в существовании угрозы. Эта логика обернулась особой выгодой для производителей различных устройств на основе высоких технологий: например, поскольку можно вообразить опасность заражения оспой, Министерство национальной безопасности выделяет полмиллиарда долларов на то, чтобы заказать у частных компаний оборудование для обнаружения источников возможного заражения.
Менялись названия: война против террора, война против радикального ислама, война с исламофашизмом, война против стран третьего мира, длительная война, война поколений, — но форма конфликта оставалась неизменной. Этот конфликт не ограничен ни временем, ни пространством, ни целью. С точки зрения военной стратегии столь широкие и расплывчатые задачи делают войну заведомо безвыигрышной. Однако с экономической точки зрения это беспроигрышная позиция: перед нами не локальное сражение, в котором можно победить, но война нового типа, неразрывно связанная с глобальной экономикой.
<…> При этом администрация Буша играла роль щедрого капиталиста, в ту лихорадочную эпоху вкладывающего деньги в рискованные предприятия. В 1990-х все пытались разработать убийственную программу, очередную «новейшую новинку», которую можно было бы продать Microsoft или Oracle, теперь же все работали над технологией поиска и обнаружения террористов, которую можно было бы продать Министерству национальной безопасности или Пентагону. Вот почему индустрия катастроф породила не только инициативы и инвестиционные фонды, но и целую армию фирм-лоббистов, предлагающих связать новые компании с нужными людьми на Капитолийском холме.
В 2001 году в сфере безопасности было всего две таких фирмы, а к середине 2006 года их насчитывалось 543. Майкл Стедд, управляющий фирмой Paladin, занимающейся национальной безопасностью, сообщил журналу Wired: «Я работал с частным акционерным капиталом с начала 90-х и никогда не видел такого потока сделок, как сегодня».
Страница 219
Экономика катастроф подкралась к нам незаметно. В 1980-1990-х годах новые типы экономики заявляли о себе гордо и громогласно. Особенно это заметно на примере бума информационных технологий и сопутствующего нового класса собственников, которые рекламировали себя в СМИ чересчур шумно: это бесчисленные молодые и решительные руководители компаний на фоне собственных самолетов, роскошных яхт и идиллических вилл.
Сегодня индустрия катастроф приносит не меньше богатства, но мы об этом почти ничего не слышим. По данным одного исследования 2006 года, «с начала войны против террора доходы руководителей ведущих 34 частных предприятий, работающих в сфере безопасности, в среднем выросли настолько, что вдвое превышают уровень доходов четырех лет, предшествовавших 11 сентября». Если у этих руководителей доход между 2001 и 2005 годами вырос в среднем на 108 процентов, руководители других больших американских компаний за тот же период стали получать больше всего лишь на 6 процентов.
Страницы 220–221
Вразгар промежуточных выборов 2006 года, за три недели до объявления об отставке Дональда Рамсфельда, Джордж Буш на скромной церемонии в Овальном кабинете подписал Закон об ассигнованиях на оборону. Он занимал 1400 страниц и содержал одну поправку, на которую в тот момент почти никто не обратил внимания. Она давала президенту полномочия вводить военное положение и «использовать вооруженные силы, в том числе Национальную гвардию», игнорируя пожелания губернатора штата, в случае «чрезвычайной ситуации», чтобы «восстановить общественный порядок» и «подавить» беспорядки. Такой чрезвычайной ситуацией может быть ураган, массовые протесты или «чрезвычайная ситуация, угрожающая здоровью общества», в случае чего армия может участвовать в организации карантина и охранять склады с вакциной.
<…> Это изменение давало гораздо больше полномочий исполнительной ветви власти, но тут была, по меньшей мере, еще одна сторона, оставшаяся в выигрыше, — фармакологическая индустрия. В случае вспышки какой-либо эпидемии они могли рассчитывать на армию, которая будет охранять их лаборатории и хранилища, а также вводить карантины — администрация Буша давно стремилась к реализации этой цели. Это было прекрасной новостью для бывшей компании Рамсфельда Gilead Sciences, владевшей патентом на препарат для лечения птичьего гриппа Tamiflu. Новый закон в сочетании с опасениями перед птичьим гриппом, возможно, также увеличил популярность Tamiflu: после того как Рамсфельд покинул правительство, всего за пять месяцев стоимость соответствующих акций поднялась на 24 процента.
Страницы 221–222
В 2006 году вышла книга под названием «Переворот» (Overthrow), написанная бывшим журналистом газеты New York Times Стивеном Кинзером, который пытается понять, чем же руководствовались американские политики в XX веке, когда они организовывали и осуществляли перевороты в других странах. <…> Иногда компании угрожает национализация или ее вынуждают продать часть своих земельных владений или активов». Затем, продолжает Кинзер, американские политики начинают воспринимать эти проблемы корпораций как нападение на Соединенные Штаты: «Они превращают экономические мотивы в политические или геостратегические. Делают вывод, что режим, который ставит препятствия американским компаниям или им угрожает, — это режим антиамериканский, репрессивный, диктаторский и, вероятнее всего, он служит орудием в руках еще какого-то государства или группы влияния, которые занимаются подрывной деятельностью против Соединенных Штатов».
<…> Кинзер указывает на то, что подобные вещи особенно характерны для политиков, которые пришли на государственную службу непосредственно из корпоративного мира. Например, государственный секретарь при Эйзенхауэре Джон Фостер Даллес большую часть жизни проработал юристом в крупнейших международных корпорациях и отстаивал интересы самых богатых компаний мира в конфликтах с правительствами других стран. Кинзер, подобно многим другим биографам Даллеса, приходит к выводу, что этот госсекретарь не умел отделять интересы корпораций от интересов страны. «Даллес, — пишет он, — всю жизнь был одержим двумя идеями: борьбой с коммунизмом и защитой прав транснациональных монополий… Он считал, что эти интересы «взаимосвязаны и поддерживают друг друга»».
Страница 235
Позже Джордж Буш выразил всю эту программу проще: «распространение свободы по проблемному региону», и многие ошибочно думали, что это идеалист мечтает о демократии. Но то была свобода иного рода — свобода, предложенная Чили в 1970-х или России в 1990-х, — свобода западных транснациональных монополий проглотить части только что приватизированного государства. Именно это было сущностью теории образца. Президент дал это понять с полной ясностью через восемь дней после того, когда было объявлено об окончании основного сражения в Ираке и он сообщил о планах «создания зоны свободной торговли между США и Ближним Востоком в течение десятилетия». Дочь Дика Чейни и ветеран экспериментов шоковой терапии в странах бывшего Советского Союза Лиз возглавила этот проект.
<…> Мысль о том, что отказ от «вашингтонского консенсуса» — адекватный повод для иностранного вторжения, может показаться крайне искусственной, но уже был такой прецедент. Когда в 1999 году НАТО бомбило Белград, официально это оправдывали злостными нарушениями прав человека со стороны Слободана Милошевича, которые напугали весь мир. Но через несколько лет после войны в Косово Строуб Тэлбот, заместитель госсекретаря при Клинтоне и главный участник переговоров со стороны США во время войны, дал этому событию более прозаическое объяснение, на что мало кто обратил внимание. «Страны этого региона стремились к экономическим реформам, смягчению этнических конфликтов, построению гражданского общества. Белград же постоянно двигался в противоположном направлении, поэтому не приходится удивляться, что на этом пути НАТО столкнулось с Югославией. Именно сопротивление Югославии широким политическим и экономическим реформам, а не положение косовских албанцев лучше всего позволяет объяснить войну, развязанную НАТО».
Страница 247
Чтобы привлечь иностранных инвесторов к участию в приватизационных аукционах, строительству новых фабрик и торговле на территории Ирака, Бремер издал набор радикальных законов, которые журнал The Economist откровенно назвал «осуществлением мечтаний иностранных инвесторов и фондов относительно развивающихся рынков». Один закон снизил корпоративный налог в Ираке примерно с 45 до 15 процентов (налог по единой ставке в полном соответствии с учебником Фридмана). Другой дозволял иностранным компаниям на 100 процентов владеть иракскими активами — чтобы не повторить ситуации в России, где все самое ценное перешло в руки местных олигархов. Более того, инвесторы получили право переводить до 100 процентов своей прибыли в другие страны; они не обязаны реинвестировать ее в Ирак или платить за это налоги. Законы также заранее оговаривали условие, что инвесторы вправе заключать договоры и контракты сроком на 40 лет с правом последующего возобновления; это означало, что правительство, пришедшее к власти путем выборов, будет связано сделками, которые заключили оккупанты.
Страница 275
Цифры отражают удивительную динамику «расширения задач» корпораций. Во время первой войны в Заливе 1991 года на каждую сотню солдат приходился один контрактник. На момент начала вторжения в Ирак в 2003 году соотношение резко изменилось: один контрактник на 10 солдат. После трех лет американской оккупации это соотношение стало один к трем. Еще год спустя, на четвертом году оккупации, оно составляло: один контрактник на 1,4 солдата США. И эти цифры учитывают исключительно контрактников, работающих непосредственно на правительство США, а не на партнеров по коалиции или иракское правительство, и сюда не входят контрактники, базирующиеся в Кувейте и Иордании, которые передали свою работу субподрядчикам.
Если говорить о британских солдатах в Ираке, то количество соотечественников, работающих в частных оборонных фирмах, их уже давно превзошло, так что тут пропорция составляет три контрактника на одного солдата. Когда в феврале 2007 года Тони Блэр объявил, что выводит 1600 солдат из Ирака, пресса начала повторять примерно такие слова: «…государственные служащие надеются, что образовавшуюся пустоту заполнят наемники», причем компаниям, которые их поставят, заплатит британское правительство. В то же время агентство Associated Press утверждало, что количество контрактников в Ираке достигает 120 тысяч, что почти эквивалентно количеству американских военных. По своим масштабам приватизированная война уже затмила ООН. Бюджет ООН на цели миротворчества за 2006- 2007 годы составил 5,25 миллиарда долларов — четверть того, что получила Halliburton на иракских контрактах, а по последним данным только лишь индустрия наемников-солдат имеет оборот в 4 миллиарда долларов.
Страница 276
Как о том говорит газета Financial Times, в начале 2007 года Lockheed начала «скупать компании из сферы здравоохранения с ежегодной выручкой более миллиарда долларов», а также приобрела огромную инженерную корпорацию Pacific Architects and Engineers. Такая волна приобретения знаменует новую эпоху патологической вертикальной интеграции комплекса капитализма катастроф: в случае новых конфликтов Lockheed будет получать прибыль не только за счет производства оружия и истребителей, но и за счет восстановления разрушенного и даже за счет лечения людей, которых ранило произведенное этой же компанией оружие.
Страница 279
После того как жизнь начала возвращаться в привычную колею и семьи рыбаков вернулись на те места, где когда-то стояли их дома, их встретила полиция со словами, что восстанавливать жилища им запрещено. «Теперь новые законы, — сказали они, — никаких домов на берегу, любые строения должны отстоять от линии прилива как минимум на 200 метров». Большинство рыбаков готовы были на это согласиться, но в 200 метрах не располагалось доступной земли, так что им некуда было податься. И такая новая «буферная зона» появилась не только в Аругам-Бей, но и по всему восточному побережью. Берега стали для них недосягаемыми.
<…> Правительство официально заявило, что создание буферной зоны — это мера безопасности на случай повторения нового цунами. Казалось бы, это разумная мера, но один факт вызывал серьезные сомнения. Эта мера не распространялась на туристический бизнес. <…> Он вместе с товарищами полагал, что буферная зона была всего лишь предлогом для правительства осуществить свою давнишнюю мечту: очистить берег от рыбаков. Ловля рыбы позволяла им содержать свои семьи, но не вносила вклад в экономический рост, как его понимают такие учреждения, как Всемирный банк, а земля, на которой когда-то стояли их хижины, могла бы приносить куда больше дохода.
Страница 290
Два экономических полюса глобализации, которые как будто живут не только в разных странах, но и в разных столетиях, вступили в непосредственный конфликт из-за участков прибрежной зоны: одни боролись за свое право работать, другие — за свое право развлекаться. Учитывая, что за право последних стояла вооруженная полиция и частная охрана, это превратилось в военизированный захват собственности, в классовую борьбу на побережье.
Самые яркие стычки такого рода произошли в Таиланде, где уже спустя сутки после цунами деловые люди поставили вооруженную охрану на территориях, которые они мечтали использовать для развития туризма. В некоторых случаях охранники даже не подпускали местных жителей к развалинам своих домов, где те надеялись найти тела погибших детей.
Страницы 294–295
Летом 2004 года, более чем за год до урагана «Катрина», штат Луизиана подал заявку в FEMA о выделении средств для разработки всестороннего плана действий на случай сильного урагана. Заявка была отклонена. <…> Однако тем же самым летом FEMA заключила контракт на 500 тысяч долларов с частной фирмой Innovative Emergency Management, которая должна была разработать план на случай «катастрофических последствий урагана в юго-восточной Луизиане и Новом Орлеане».
Частная компания не жалела средств на свою работу. Она привлекла более сотни экспертов, а когда деньги кончились, то снова обратилась к FEMA; в итоге стоимость ее труда повысилась до одного миллиона долларов. В результате компания создала детальный план массовой эвакуации, куда входило множество вопросов, скажем, как распределять воду или как научить население находить пустые стоянки, которые можно немедленно превратить во временное место пребывания эвакуированных. Все эти мудрые советы не были использованы, когда разразился не воображаемый, а настоящий ураган. Отчасти это объясняется тем, что через восемь месяцев после того, как подрядчик завершил свой отчет, никакие меры не были приняты. «На реализацию этой программы не было денег», — объяснял Майкл Браун, возглавлявший на тот момент FEMA. Эта история типична для государства, созданного Бушем, где существует, с одной стороны, слабый, лишенный средств и недееспособный государственный сектор, а с другой — богатая корпоративная инфраструктура. Когда речь идет об оплате труда подрядчиков, деньги никто не считает, но когда надо финансировать базовые функции государства, оказывается, что казна пуста.
<…> Это зрелище, которое колумнист газеты New York Times Пол Крюгмен назвал «правительственной немощью», вызвало мировоззренческий кризис у некоторых идеологов свободного рынка. Один из таких кающихся адептов, Мартин Келли, писал в своем знаменитом эссе: «Рухнувшие под напором стихии плотины Нового Орлеана имеют последствия для неоконсерватизма не менее глубокие, чем разрушение Берлинской стены — для коммунизма в советских странах. Надо надеяться, что теперь для всех сторонников этой идеологии, включая и меня, настанет время размышлений об ошибке наших программ».
Даже такие столпы неоконсерватизма, как Джона Голдберг, призывали «большое правительство» поспешить на помощь жертвам: «Когда город погружается в воду и везде возникает народное возмущение, правительство скорее всего обязано руководить ситуацией».
Страницы 297–298
Как это было в Ираке, так и в Новом Орлеане ни одна из возможностей получать прибыль не была оставлена без внимания. Компания Кепуоп, отдел огромного похоронного конгломерата Service Corporation International (который финансировал предвыборную кампанию Буша), была нанята собирать мертвые тела по домам и улицам. Они работали чрезвычайно медленно, так что трупы разлагались под палящим солнцем в течение нескольких суток. Работникам спасательных служб и местным добровольцам строго запретили этим заниматься, потому что прикасаться к телам означало покушаться на коммерческую территорию Кепуоп. В среднем компания получала с государства по 12,5 тысячи долларов за тело, и ее до сих пор обвиняют в том, что она не снабдила многие трупы нормальными опознавательными бирками. На протяжении почти целого года после катастрофы разлагающиеся тела все еще находили на чердаках домов.
<..> Чтобы компенсировать десятки миллиардов долларов, перешедших к частным компаниям в виде контрактов и снижения налогов, Конгресс, где доминируют республиканцы, в ноябре 2005 года заявил, что вынужден урезать федеральный бюджет на 40 миллиардов долларов. Среди прочего пришлось сократить средства на займы для студентов, на медицинскую помощь неимущим и на возможность покупать пищевые продукты по льготной цене. Иными словами, беднейшие граждане страны дважды отдали свои деньги на процветание богатых подрядчиков: во-первых, когда ликвидация последствий урагана «Катрина» превратилась в кормушку для корпораций, где их не стесняли никакие правила, в результате чего местные жители не получили ни достойных рабочих мест, ни функционирующих общественных служб; во-вторых, когда немногие программы прямой помощи безработным или малообеспеченным работникам по всей стране были свернуты, чтобы выплатить непропорционально большие деньги подрядчикам.
Страница 301
Эта индустрия внушает опасения из-за ее однозначных идеологических симпатий. Так, Blackwater тесно связана с движением против абортов и другими движениями правого крыла. Она жертвует деньги исключительно республиканской партии, а не делает ставки на разные направления, как поступает большинство крупных корпораций. Halliburton посылает 87 процентов своих пожертвований на предвыборную кампанию республиканцев, а СН2М Hill — 70 процентов. Трудно вообразить, что произойдет в том случае, если политические партии будут нанимать эти компании для сбора информации о соперниках по выборам — или для проведения тайных операций, которые настолько сомнительны, что их нельзя поручить даже ЦРУ.
Страница 303
Тем же духом было проникнуто состоявшееся через год после урагана «Катрина» собрание руководителей 30 крупнейших корпораций США под эгидой Business Roundtable, куда входят такие компании, как Fluor, Bechtel и Chevron. Они создали группу под названием «Партнерство для преодоления последствий катастроф». Ее члены сетовали на то, что их миссии препятствует «воровство» со стороны некоммерческих организаций, которые действуют в месте катастрофы. И действительно, когда благотворительные и неправительственные организации даром раздают необходимые вещи, они посягают на права рынка, поскольку сеть магазинов Ноте Depot могла бы поставлять эти же вещи за плату. Одновременно представители фирм во весь голос заявляли, что они лучше оснащены для участия в миротворческих операциях в Дарфуре, нежели ООН.
Страница 323
По мнению Летельера, правила «свободного рынка» при диктатуре делали именно то, на что и были изначально рассчитаны: они не порождали гармоничную экономику, но превращали уже богатых людей в чрезвычайно богатых, а организованный рабочий класс — в бедняков. И такая же стратификация возникала везде, где побеждала идеология чикагской школы. Так, в Китае, несмотря на поразительный экономический рост, разрыв в уровне доходов горожан и 800 миллионов бедных сельских жителей за последние 20 лет увеличился в два раза. В 1970 году в Аргентине 10 процентов самых богатых людей имели доходы в 12 раз больше, чем 10 процентов самых бедных, к 2002 году они начали получать в 43 раза больше. Так «политический успех» Чили получил распространение в глобальных масштабах. В декабре 2006 года, через месяц после смерти Фридмана, одно исследование ООН показало, что «два наиболее обеспеченных процента населения земного шара владеют более чем половиной всех богатств». Это изменение особенно ярко проявляется в США, где в 1980 году, когда Рейган начал осуществлять программу Фридмана, руководители компаний получали в 43 раза больше, чем средний работник. К 2005 году руководители получали в 411 раз больше. Для этой группы людей контрреволюция, родившаяся в подвалах университета общественных наук в 1950-х, действительно обернулась успехом, но за эту победу пришлось заплатить.
Страница 332
В Венесуэле Чавес рассматривает кооперативы как приоритет политики: правительство в первую очередь передает им контракты, кроме того, экономические стимулы способствуют их торговле между собой. К 2006 году в стране насчитывалось около 100 тысяч кооперативов, в которых занято свыше 700 тысяч работников. Многие из них являются частями инфраструктуры государства, как, например, сбор таможенных пошлин, содержание автострад или лечение в клиниках, переданных под управление местных жителей. Эта политика противоположна передаче государственных функций подрядчикам, распродаже частей государства большим корпорациям, так что они выходят из зоны демократического контроля. Тут те самые люди, которые пользуются этими ресурсами, получают право ими управлять, что — по крайней мере, теоретически — создает рабочие места и увеличивает ответственность их руководителей.
28.08.2020