Книга «Модели культуры» входит в тот редкий список, который может похвастаться богатством как содержания, так и его глубокого осмысления. Автор Рут Бенедикт изучила несколько далёких друг от друг обществ, привела подробные описания их культур, а также сумела определить и классифицировать многие новые явления.
В книге рассматриваются крайние формы поведения, когда нечто для одних является нормой, а другими клеймится как ненормальное. Помимо этого, автор сделала много важных замечаний и предупреждений для современной западной цивилизации, которая из-за своего доминирующего положения становится угрозой для чужих и даже собственной культуры.
И это при том, что в биологии человека, в его генах нет абсолютно никаких свойств для передачи врождённых культурных свойств или этнической идентичности. Человек только в социальном смысле является творением своей культуры, а благодаря развитию науки и осознанию этой ситуации — теперь ещё и способен осмысленно влиять на своё будущее.
К слову, именно благодаря этой книге после 1921 года в общий обиход вошёл термин «культура». До этого им пользовался узкий круг профессионалов из области этнографии и антропологии. Реальное влияние работы Рут Бенедикт намного шире, хоть и помнят о ней сегодня только некоторые специалисты.
Страница 1: отдельные черты.
Работа с живыми культурами вызвала повышенный интерес к целостности каждой культуры. Все больше и больше ощущается, что ни одна черта культуры не может быть понята в отрыве от общей картины. Попытки представить себе всю культуру как управляемую одним набором условий не решила проблемы. Чисто антропогеографический, экономический или, иначе говоря, формалистический подход, казалось, давал искаженные картины.
Желание постичь смысл культуры в целом обязывает нас рассматривать описания стандартизированного поведения лишь как ступеньку, ведущую к другим вопросам. Мы должны понять человека как живущего в своей культуре, а культуру — как живущую в индивидах. Интерес к этим социально-психологическим проблемам ни в коей мере не противостоит историческому подходу.
Страница 5: обычаи, опыт, традиции.
Первостепенную важность представляет тот факт, что обычай обладает господствующим влиянием на формирование жизненного опыта и убеждений человека и может выражать то многообразие явлений, в котором находит проявление.
Невозможно смотреть на мир взглядом первозданным и девственным: он всегда огранен множеством обычаев, устоев и способов мышления. Выйти за рамки этих стереотипов человек не способен даже в философски изысканиях. Само его представление о том, что правильно, а что неправильно, так или иначе определяется традицией и обычаями. <…>
История жизни человека — это прежде всего история его приспособления к моделям и стандартам поведения, которые передаются в его окружении из поколения в поколение. Обычаи, среди которых человек рождается, обуславливают его дальнейший жизненный опыт и поведение. Когда он начинает говорить, он уже есть творение своей культуры, а по достижении возраста, в котором он начинает принимать участие в ее жизни, ее устои становятся его устоями, ее убеждения — его убеждениями, ее запреты — его запретами.
Страница 6: узость науки.
Мы обрели все имеющиеся знания о законах астрономии или, скажем, об общественных насекомых. И только в учении о самом человеке большинство общественных наук подменило это разнообразие изучением лишь одной разновидности — западной цивилизации.
Антропология была невозможна по определению, покуда в умах людей царила идея о дихотомии «Мы — Они» в отношении времени: делении мира на нас и первобытных людей, нас и варваров, нас и язычников. Для начала необходимо было дойти до той степени осознанности, когда мы перестали ставить наши собственные верования выше суеверий наших соседей.
Страница 8: осознание первобытных.
Благодаря удачному стечению исторических обстоятельств западная цивилизация распространилась шире, чем любая известная поныне иная. Она стала нормой, стандартом едва ли не на всём земного шаре, и нам не осталось ничего, кроме как принять веру в единообразие человеческого поведения, которого при любых других обстоятельствах не сложилось бы. Даже самые примитивные народы порой гораздо лучше нас осознают роль культурных особенностей, и это неспроста. Они напрямую ощутили на себе воздействие разных культур. Они видели, как их религия, их хозяйственный строй, их брачные законы отступают перед лицом традиций белого человека. Они отбросили в сторону одно и приняли другое, порой даже неосознанно, однако им было очевидно, что у жизненного уклада существуют различные варианты. Порой они приписывают основные черты белого человека его способам торговли или ведения войны: что ж, очень в духе антропологов.
Страница 9: психология, мораль.
Материальные последствия распространения культуры белого человека по всему миру не идут ни в какое сравнение с последствиями психологическими. Оно оградило нас, как никого ранее, от необходимости всерьёз воспринимать цивилизации иных народов. Оно придало нашей культуре монолитную универсальность, в которой мы уже давно видим не исторически сложившиеся обстоятельства, а нечто непреложное и неизбежное. Зависимость нашей цивилизации от экономической конкуренции мы трактуем как доказательство того, что она есть первостепенная движущая сила человеческой природы. А поведение маленьких детей, сложившееся в рамках нашей цивилизации и регистрируемое в наших детских поликлиниках, мы называем психологией ребёнка, то есть такова норма поведения человеческого «детёныша». И неважно, идёт ли речь о наших нравственных ценностях или устройстве семьи. Мы отстаиваем убеждение, что неизбежны привычные именно нам устремления, и норовим отождествить нашу манеру поведения с поведением как таковым, наш общественный уклад – с природой человека.
Страница 10: разделение, род людской.
Все первобытные племена схожи в том, что они выделяют эту категорию чужаков, которые не только находятся вне рамок нравственных норм «своего» народа, но и попросту не могут претендовать на то, чтобы занимать место среди людей. Значительное количество общепринятых названий племен — зуни, дене, кайова и многие другие — это самоназвания, которые на родном языке племени означают не что иное, как «люди», то есть сами представители этого народа. За пределами этой закрытой общности людей нет. И это невзирая на то, что объективно любое племя живет в окружении других народов, с которыми у него происходит обмен искусством, предметами материальной культуры и сложными практиками, возникшими благодаря заимствованию друг у друга моделей поведения.
Никогда первобытный человек не смотрел на «род людской» как на общность, не чувствовал единения с собственным видом.
Страница 13: модели поведения.
Стоит оглянуться лишь на одно поколение назад и становится ясно, насколько сильно изменились даже самые глубинные наши модели поведения. До сих пор эти изменения происходили вслепую, по стечению обстоятельств, которые мы можем обрисовать лишь ретроспективно. Если отмести наше нежелание принимать культурные изменения до тех пор, пока их нам не навяжут, мы вполне сможем занять более осмысленную и ясно очерченную позицию. Такое сопротивление проистекает во многом из непонимания культурных обычаев и в особенности из чрезмерного возвышения обычаев, свойственных нашему народу и нашему поколению. Даже самое поверхностное знакомство с чужими обычаями и осознание их многообразия придало бы значительно больше благоразумия общественному порядку.
Страница 17: гены.
По всему миру с самого зарождения человечества мы находим свидетельства того, что разные народы способны перенять культуру народов иного происхождения. В биологическом устройстве человека нет ничего, что могло бы этому воспрепятствовать. Биологически за человеком не закреплено никакой конкретной разновидности поведения. Изначально человек устроен так, что великое множество различных культурных общественных устоев, касающихся, например, брачных отношений или торговли, имеют равное право на существование. Культура не наследуется биологически, но передаётся (или насаждается социально).
Страница 22: последовательность, заблуждение.
Призывы заострить внимание на примитивных культурах не имеют ничего общего с тем, как этот материал использовался традиционно — для воссоздания истории нашего развития. Антропологи прошлого пытались расположить все многообразные культурные особенности в порядке становления: от самых ранних форм к высшей точке развития в рамках западной цивилизации. Между тем у нас нет никаких оснований полагать, что, если вместо нашей собственной религии изучать местные австралийские верования, мы обнаружим первобытные культы, или что изучение общественного строя ирокезов даст нам представление о брачных традициях наших далеких предков.
Из-за навязанной нам убежденности в том, что все человеческие расы — это один вид, мы думаем, что у всех людей на Земле за плечами одинаково продолжительная история. Вероятно, в некоторых примитивных племенах модели поведения более приближены к первобытным, нежели в цивилизованном обществе, однако все относительно, и наши догадки могут оказаться как верными, так и ошибочными. Нет никаких оснований приравнивать какой-нибудь современный примитивный обычный к первобытным моделям поведения.
Страница 37: война.
Даже несмотря на то, сколько много война значит для нашей цивилизации, мы вынуждены признать, что эта черта противообщественна. В хаосе, что разразился после мировой войны, все доводы военного времени, утверждавшие, что война воспитывает в человеке мужество, альтруизм и духовные ценности, приобрели оттенок фальши и чего-то оскорбительного. Война в нашей культуре служит столь же показательным примером того, до каких губительных пределов способна дойти черта, отобранная культурой. Если мы и оправдываем войну, то лишь потому, что народы всегда оправдывают присущие им черты, а не потому, что война обладает какими-то достойными признания заслугами.
Страница 42: перемены.
Мы должны помнить, что перемены, со всеми их трудностями, неизбежны. Наши страхи даже перед самыми незначительными изменениями в обычаях часто излишне. Цивилизации могут меняться гораздо более радикально, чем какой бы то ни было влиятельный деятель имел воли или воображения их изменить, и при этом продолжать полноценно функционировать.
Страница 43: терпимость.
Истина здесь заключается скорее в том, что возможные общественные институты и мотивы бесчисленны на всех плоскостях простоты или многогранности культуры и что мудрость заключена в существенном повышении терпимости к их разнообразию. Никто не может стать полноценной частью какой-либо культуры, если не был в ней воспитан и не жил в соответствии с ее порядками, но он может признать, что для представителей другой культуры она имеет ту же значимость, что и ее собственная — для него самого.
Страница 45: искусство, религия.
Как мы видим из истории, великие творения искусства порой появлялись вполне независимо от устремлений и нужд религии. Искусство и религия могут держаться совершенно обособленно друг от друга, даже если они одинаково развиты. У индейцев пуэбло на юго-западе США гончарное и текстильное искусство вызывает уважение мастеров из любой культуры, однако их священные чаши, выносимые жрецами и устанавливаемые на алтарях, примитивны, а украшения грубы и лишены стиля. Известны случаи, когда музеи выбрасывали религиозную утварь индейцев юго-запада, потому что они были существенно ниже их традиционного уровня мастерства. Индейцы племени зуни говорят: «Надо положить туда лягушку», имея в виду, что строгие требования религии сводят на нет всякую потребность в искусстве. Такое разграничение искусства и религии свойственно не одним только индейцам пуэбло.
Страница 51: женщины.
Высокое положение, которое теперь занимают женщины в христианских странах, проистекает из христианства в той же степени, что суждение Оригена о неразрывности связи женщины и смертных грехов. Подобные взаимопроникновения возникают и исчезают, а история культуры есть во многом история их природы, изменений и взаимосвязей. Но генетическая связь, которую мы с такой легкостью усматриваем в какой-нибудь многосоставной черте, и наш ужас перед всякого рода нарушениями этих взаимосвязей во многом обманчивы. Многообразие различных возможных сочетаний бесконечно, и приемлемые общественные порядки могут основываться на абсолютно любом из них.
Страница 54: сумма.
Точно так же и культуры суть нечто большее, нежели сумма присущих им черт. Мы можем знать все о распространенных в племени формах брака, ритуальных танцах и обрядах посвящения подростков, но не видать ничего в целом о культуре, использующей настоящие элементы согласно своей цели, Цель эта отбирает из представленных в данной местности черт те, что она может использовать, и те, что не может. Иные черты она перерабатывает исходя из своих нужд. Вовсе не обязательно прослеживать этот процесс на всех этапах, однако не учитывать его при изучении формирования моделей поведения человека — значит отказаться от возможности здраво их истолковать.
В таком интегрировании культур нет ничего загадочного. Точно так же зарождается и утверждается стиль в искусстве. Вначале готическая архитектура была едва ли чем-то большим, чем просто стремлением к высоте и освещенности, но благодаря действию некоторых развившихся внутри неё законов вкуса она превратилась в исключительное и многогранное искусство XIII века. Неподходящие элементы она отбрасывала, другие подстраивала под свой замысел, а третьи — изобретала сама в соответствии со своим вкусом. Описывая этот процесс исторически, мы неизбежно олицетворяем его, словно бы рост этого великого явления искусства обладал волей выбора и умыслом. Впрочем, так происходит вследствие специфики наших языковых форм. Не было ни сознательного выбора, ни умысла. То, что изначально было всего лишь небольшим течением в местных образах и техниках, получало все более яркое выражение, объединялось во все более и более оформленные стандарты и в конце концов вылилось в готическое искусство.
Страница 57: изучение.
На сегодняшний день представляется, что для понимания образа мышления и функций общественных институтов культуры необходимо в первую очередь изучать культуру живую, ведь такого понимания невозможно достичь путем реконструкции при посмертном вскрытии.
Страница 88: Ницше, две тенденции.
Различие между индейцами пуэбло и другими культурами Северной Америки есть то же самое различие, которое выявил и описал Ницше в своих исследованиях греческой трагедии. Он пишет о двух диаметрально противоположных путях формирования ценностей жизни. Дионисическое начало следует им, «уничтожая обычные рамки и ограничения существования». В самые важные мгновения оно стремится вырваться из границ, навязанных ему его пятью чувствами, и прорваться в иную плоскость восприятия. Желание дионисического человека, касается оно личного опыта или ритуального, состоит в том, чтобы прорваться сквозь него к определенному психологическому состоянию, достичь чрезмерного. Эмоции, к которым он стремится, больше всего напоминают опьянение, он ценит озарения безумия. Он, подобно Блейку, верит, что «дорога избытка ведет к дворцу мудрости». Аполлоническому человеку все это чуждо, часто он не имеет представления о природе подобных переживаний. Он находит средства изгнать их за пределы своей сознательной жизни. Ему «ведом лишь один закон, мера в эллинском смысле». Он держится середины дороги, идет по проверенному маршруту и не доводит себя до разрушительных психологических состояний. По меткому замечанию Ницше, даже в исступлении танца «он остается собой и сохраняет свое имя и гражданскую честь».
Страница 89: индивидуализм, пуэбло.
Согласно аполлонической философии индейцев юго-запада, индивидуализм разрушителен, даже если он шествует и расширяет саму традицию. Это не означает, что пуэбло препятствуют этому. Ни одна культура не способна защитить себя от новшеств и перемен. Но то, как они происходят, вызывает подозрения и покрывается тайной, а общественные институты, которые могли бы дать свободу действий отдельным людям, считаются незаконными.
Страница 97: трезвость.
Пуэбло черпают сверхъестественную силу из культа, участниками которого они являются. За вступление в этот культ была уплачена цена и оно подразумевает дословное заучивание обрядов. Ни при каких обстоятельствах не пересекают они границу трезвости, чтобы подготовиться к вступлению в куклы пройти обряд посвящения, перейти, за уплату, в более высокий класс общества или исполнить свои религиозные иные обязанности. Они не ищут и не ценят излишеств. Тем не менее элементы, из которых состоит столь распространенный обычай поиска видения, присутствуют: поиск опасных мест, дружба с птицей или животным, пост, вера в особое благословение от соприкосновения со сверхъестественным. Но они уже не представляют собой проживание дионисических состояний. Они в корне переосмыслены.
Страница 106: чувства.
Ни наркотики, ни алкоголь, ни пост, ни пытки, ни танцы не служат индейцам пуэбло средствами достижения или допущения какого-либо состояния, которое находится за пределами обычного чувственного порядка. С такого рода разрушительными состояниями индеец пуэбло не будет иметь ничего общего. Любовь к умеренности, которой вверила себя вся их цивилизация, не оставила им места. Оттого у них нет шаманов.
Страница 110: идеальный гражданин.
Идеальный человек для зуни есть человек достойный и учтивый, никогда не стремившийся властвовать и не дававший повода о себе посудачить. При любом разногласии все будет настроено против него, даже если правда на его стороне. Даже в состязаниях на ловкость, например, в беге, если человек постоянно побеждает, ему запрещают бегать. Их интересует игра, в которой несколько игроков имеют равные шансы на победу, а выдающийся бегун портит игру, они не потерпят такого.
Страница 114: обряд посвящения.
Но обряды посвящения в племени зуни ни в коем случае не представляют собой тяжкое испытание. Если мальчики плачут даже от мягких ударов, считается, что это придает обряду особую ценность. На каждом этапе ребенка сопровождает его обрядовый отец, и удары свои он получает, прижавшись к спине старика, либо стоя на коленях между его коленями. Сопровождающий его покровитель обеспечивает его безопасность, его не выталкивают насильно из гнезда, как южноафриканского мальчика. И заканчивается посвящение тем, что мальчик берет в руки плеть из юкки и сам начинает бить жрецов качина, как они били его. Обряд посвящения не взваливает на детей жалкое стремление взрослых к власти. Это обряд очищения и изгнания всего злого. Он придает детям значимости, даруя им положение в группе. Они видели, как старейшины на протяжении всей жизни относились к порке, как к благословению и исцелению. Они будут вознаграждены за неё в потустороннем мире.
Страница 118: половой вопрос.
Отношение индейцев зуни к половым отношениям обнаруживает определенные сходства с нормами, которые в нашей цивилизации называются пуританскими, однако не менее поразительны различия между ними. Пуританское отношение к половым отношениям проистекает из отождествления их с грехом, а у зуни понятия греха нет. Грех не ведом им не только в половом акте, но и в любом другом деле. Они не страдают от чувства вины и не рассматривают половое влечение как череду искушений, которым нужно противостоять болезненными усилиями воли. Целомудрие как образ жизни резко осуждается, а в народных легендах никто не заслуживает большего порицания, чем надменные девушки, отказывающиеся выйти замуж в молодости. Они остаются дома и работают, не пользуясь теми случаями, когда они по праву могут наслаждаться вниманием со стороны юношей. Но боги действуют вразрез с представлениями о пуританской этике. Они спускаются на землю и, несмотря на обстоятельства, ухитряются с ними спать, учат их наслаждению и покорности. Этими «приятными воспитательными средствами» они способствуют тому, девушка обретает в браке настоящее счастье простых смертных.
Страница 120: мировоззрение.
В отличие от нас, они не представляют вселенную, как противостояние добра и зла. Им не свойственен дуализм. Прижившееся в народах пуэбло европейское понятие колдовства претерпело причудливые изменения. У них оно не происходит из величия сатаны, которое противостоит доброму богу. Они вписали ее в собственную схему, и колдовская сила вызывает подозрение не потому, что идет от дьявола, а потому, что она «овладевает» своими хозяевами и отвергнуть ее после принятия уже нельзя. Любая другая сверхъестественная сила проявляется, если к ней воззвать. Высаживая молитвенные палочки и соблюдая табу, человек показывает, что имеет дело с чем-то священным. По окончании ритуала человек идет к сестрам своего отца, где его волосы омывают, и он снова возвращается к мирской жизни. Или жрец отдает свою силу другому жрецу, чтобы там она могла отдохнуть, пока не понадобится снова. Мысль о том, что священность можно снять, и способы, как это сделать, ясны для них так же, как в Средние века была ясна мысль о снятии проклятия. Пуэбло не знают подобных приемов освобождения от сверхъестественной силы, дарованной колдовством. От этой необъяснимой сущности нельзя избавиться, а потому колдовство дурно и опасно.
Страница 121: смерть, зуни.
Какими бы ни были особенности психологии народа, смерть есть факт непреклонный и неизбежный, и потому зуни, чувствуя аполлоническое неудобство оттого, что они не могут объявить вне закона потрясение, вызванное смертью ближайшего родственника, очень явственно выразили это в своих общественных институтах. Они придают смерти как можно меньшее значение. По сравнению со всеми их обрядами, обряды погребения самые простые и наименее выразительные. Здесь нельзя встретить той продуманности до мелочей, свойственной их календарным обрядам. Тело тут же погребают, и никакие жрецы не проводят ритуал.
Страница 132: страх, смерть, менструация.
Пуэбло хоронили с умершим только его лук, стрелы и его мили — фетиш целителя в форме идеального кукурузного початка, с которого предварительно сняли все ценные перья попугая. Они ни от чего не избавляются. Обряды смерти индейцев пуэбло символизируют конец жизни человека, а не необходимость соблюдать осторожность, чтобы защититься от его оскверненного тела или зависти и мстительности его духа.
Как народы пуэбло не проявляют в своих обычаях траура ужас перед смертью, не испытывают они ужаса и перед остальными явлениями. Особенно поражает их отношение к менструации, поскольку все окружающие их племена в каждой стоянке возводят небольшие домики для женщин в период менструации. Как правило, она должна сама себе готовить, использовать предназначенную только для нее посуду и находится в полном уединении. Даже в быту столкновение с ней оскверняет, и одним своим прикосновением она губит всякую пользу от охотничьего снаряжения. Пуэбло не только не возводят никаких менструальных домов, они вообще не относятся к женщине во время менструации с предосторожностью. Менструация не привносит в жизнь женщины никаких перемен.
Страница 158: магия.
Добуанцы с маленького острова Тевара, на котором жил доктор Форчун, категорически отрицали, что белые или местные полинезийские учителя, приехавшие на Добу с миссией, могут содержать сады. Они говорят, что без магии это невозможно. Они просто не могут себе представить, что правила коренных жителей действуют только для самих коренных жителей. Народы Добу слишком сильно зависят от магии, причем только от магии, и не могут допустить, что белые или полинезийцы освобождены от такой необходимости.
Страница 238: квакиутль, злые боги.
Они и не предполагали, что всевышние могли совершать благие дела. Они знали, что ураганы и лавины точно не несут благо, и приписывали своим богам черты, свойственные миру природы. Один из них, Каннибал с северного конца реки, взял себе рабыню, чтобы та подавала ему трупы. Его страж, Ворон, выклевывал им глаза, а еще одна мифическая птица, его рабыня, проламывала клювом черепа и высасывала человеческие мозги. У сверхъестественных существ не могло быть благих намерений.
Страница 245: важно.
Таким образом, интеграция культуры может произойти вопреки глубинным противоречиям. Случаи культурной дезориентации может быть гораздо меньше, чем нам кажется сейчас. Всегда есть вероятность, что разрознено скорее описание культуры, чем сама культура. И опять же, природа интеграции может просто-напросто находится вне нашего опыта и быть трудной Первую проблему можно решить грамотной работой в поле, вторую — более тщательным анализом. В таком случае, важность интеграции культур станет еще ясней, чем она кажется сейчас. Тем не менее важно признать тот факт, что далеко не все культуры представляют собой такие целостные конфигурации, которые мы увидели у племен зуни и квакиутль. Было бы нелепо пытаться уложить каждую культуру на прокрустово ложе какого-нибудь устоявшегося способа их характеризовать. Риск отсечь важные факты, которые не подтверждают главное предположение, даже в самом лучшем случае становится очень велик. Приниматься за работу, которая бы исказила смысл предмета и воздвигла препятствия на пути к его окончательному пониманию, непростительно.
Страница 247: важно.
Нашему обществу часто приписывают крайнюю разобщенность. Из-за его сложной структуры и стремительных перемен, происходящих в каждом поколении, недостаток гармонии между его элементами становится очевиден, чего в более примитивных обществах не происходит. Однако в большинстве исследований вследствие простой технической ошибки разрозненность преувеличена и истолковывается неверно. Интеграция примитивных обществ происходит в рамках одной географической единицы. Однако западная цивилизация распадается на общественные слои, и разные социальные группы, живущие в одно время и в одном месте, живут согласно разным нормам и руководствуются разными мотивами.
Попытки применить понятие антропологической культурной области в современной социологии не очень плодотворны, поскольку сегодня разница в образе жизни обусловлена, в первую очередь, не географически. Социологам свойственно тратить свое время на концепции «культурных областей». В действительности такой «концепции» не существует. Если черты группируются по географическому признаку, их надо рассматривать в рамках географии. Если нет, бессмысленно делать закономерность из того, что, в лучшем случае, является лишь неустойчивой эмпирической категорией. С точки зрения антропологии, в нашей цивилизации есть единая космополитическая культура, которую можно встретить на любом конце света, но в то же время есть и необычайное различие между рабочим классом и сливками общества, между теми, чья жизнь крутится вокруг церкви, и теми, чья жизнь крутится вокруг ставок на скачках. Благодаря сравнительной свободе выбора в современном обществе могут возникать общественные группы, которые отстаивают в корне отличающиеся друг от друга принципы, как, например, благотворительных Ротари-клубов и богемного Гринвич-Виллидж. Природа культурных процессов в наши дни не изменилась, однако территориальное объединения больше не является единицей, в рамках которой их следует изучать.
Страница 249: важно.
Во всех исследованиях обычаев общества сама суть проблемы заключается в том, что изучаемое поведение обязательно проходит через игольное ушко общественного одобрения, и обо всех случаях такого одобрения или же порицания общества может поведать только история в самом широком смысле этого слова. Речь идет не только о психологии, но и об истории, а история есть гораздо большее, чем просто набор фактов, которые можно изучить путем самонаблюдения. Поэтому те попытки объяснить обычай, которые мы встречаем сейчас в каждом журнале в новом исследовании и которые объясняют нашу экономику предрасположенностью человека к соперничеству, современную войну — стремлением враждовать, звучат весьма фальшиво. Первым, кто отчетливо сформулировал эту проблему, был У. Риверс. Он первым обратил внимание на то, что не кровную вражду нужно понимать как желание отомстить, а желание отомстить происходит из кровной вражды. Точно так же и ревность: ее следует изучать исходя из того, каким образом ее регулируют местные порядки половых отношений и хозяйственные институты.
Страница 253: психология.
Наиболее глубокие перемены в психологии поведения произошли в тех общностях, которые не претерпели значительных изменений в биологическом сложении. Это можно показать на примере нашей собственной культурной среды. Склонность к мистицизму и эпидемии психических явлений в Средние века были свойственны европейской цивилизации не меньше, чем XIX веке – самый твердолобый материализм. Наклонности культуры изменились, в то время как соответствующих изменений в расовых признаках не произошло.
Страница 254: психология, честность.
Экспериментальная психология была вынуждена сместить акцент в эту сторону даже в исследованиях, касающихся нашей собственной культуры. Проведенные недавно важные эксперименты показали, что общественные факторы стали определяющими даже в том, что касается таких черт, как честность и способность руководить. Честное поведение ребенка в одной ситуации, поставленной в ходе эксперимента, не давало практически никаких указаний на то, станет ли он обманывать другой. Оказалось, что нет честных или нечестных людей, есть честные или нечестные ситуации.
Страница 255: общество, институты.
Человеческое поведение будет принимать те формы, которые эти [общественные] институты предлагают, вплоть до крайностей, о которых наблюдатель, глубоко погруженный в собственную культуру, не имеет ни малейшего представления.
Такой наблюдатель сможет разглядеть, как причудливо развиваются особенности поведения в чужой культуре, но не в своей собственной. Тем не менее очевидно, что данная пристрастность обусловлена местом и временем. Нет причин полагать, что какая-нибудь культура обрела здравомыслие навечно и войдет в историю, как единственное решение проблемы человечества. Даже следующее поколение знает больше нашего. Единственное, на что мы можем направить науку – на то, чтобы относиться, насколько это возможно, к нашей собственной культуре как к одному из бесчисленного множества примеров конфигураций культуры человека.
Страница 262: цели и мотивы культуры.
Очень немногие культуры относятся к особо важным событиям так просто. Через такие события – свадьбу, смерть или взывание к высшим силам — общество находит выражение присущим ему целям. Мотивы, которые им руководят, не возникают из какой-то конкретной выбранной ситуации, а внедряются в нее общим характером культуры. Брак может не иметь отношения к сексуальным предпочтениям, для удовлетворения которых существуют иные способы, зато исторически может сложится, что «накопление» жен служит накоплением богатства. Экономика может так далеко отойти от своей первоначальной роли — обеспечивать человека необходимой едой и одеждой — что все способы ведения хозяйства оказываются направлены на то, чтобы выставлять на пышных витринах такое количество продовольствия, что во много раз превышает человеческие потребности, но из-за гордыни оставлять это демонстративно гнить.
Страница 268: законы, история.
Культурный подход к пониманию поведения ни в коем случае не должен отрицать, что физиологический аспект также имеет значение. Подобное отрицание основано на непонимании научных объяснений. Биология не отрицает химию, хотя одной химией объяснить биологические явления не получится. Биология также не обязана следовать химическим формулам, поскольку она признает, что химические законы лежат в основе анализируемых ею явлений. <…> Поэтому указывать на то, что значимость биологических основ культурного поведения человечества по большей части невелика, не значит отрицать само их существование. Это лишь подчёркивает тот факт, что движущей силой служат факторы исторические. Экспериментальная психология была вынуждена сместить акцент в эту сторону даже в исследованиях, касающихся нашей собственной культуры. Проведённые недавно важные эксперименты показали, что общественные факторы стали определяющими даже в том, что касается таких черт, как честность… Честное поведение ребёнка в одной ситуации, поставленной в ходе эксперимента, не давало практически никаких указаний на то, станет ли он обманывать в другой. Оказалось, что нет честных или нечестных людей, есть честные или нечестные ситуации.
Страницы 269–270: осознание, революция, капитализм.
Впрочем, по мере того как мы будем все больше осознавать культуру, мы можем приучить себя к одному непростому упражнению. Мы можем воспитать в себе привычку оценивать культурные черты, которые господствуют в нашей собственной цивилизации. Для человека, выросшего среди них, бывает трудно просто их осознать. Еще труднее будет при необходимости отказаться от расположенности к ним. Они знакомы нам как родной дом. Любой мир, в котором их нет, кажется нам безрадостным и неправдоподобным. Однако именно эти черты глубинные культурные процессы порой доводят до крайностей. Они превосходят самих себя и чаще, чем любые другие черты, выходят из-под контроля. Именно там, где нам больше всего надлежит мыслить непредвзято, мы склонны быть наиболее субъективными. Пересмотр ценностей порой происходит, но лишь в годы революций и развала. Упорядоченный прогресс невозможен, поскольку поколение, о котором идет речь, не способно дать оценку своим расширившимся общественным институтам. Оно не смогло дать им оценку с точки зрения прибыли и убытков, поскольку потеряло возможность смотреть на них непредвзято. Для того чтобы произошло какое-то облегчение, необходимо довести дело до переломного момента.
Чтобы оценить черты, господствующие в нашей цивилизации, мы ждали, пока эти самые черты не перестанут быть для нас важными. О религии не рассуждали объективно до тех самых пор, пока она не перестала быть той культурной чертой, к которой наша цивилизация была наиболее глубоко привязана. Теперь, впервые в истории, сопоставительное религиоведение может заниматься изучением каких угодно вопросов. Однако свободно рассуждать о капитализме еще нельзя, так же, как нельзя во время войны рассуждать о способах ее ведения и международных отношениях. И все же мы должны уделить особое внимание изучению черт, определяющих нашу цивилизацию. Нам необходимо осознать, что они навязчивы — но не оттого, что являются основополагающим и неотъемлемым элементом поведения человека, а оттого, в какой степени они локальны и укрепились в нашей культуре. Добуанец считает, что в природе человека заложен один-единственный образ жизни, который в основе своей вероломен и происходит из болезненных страхов. А квакиутли видят жизнь исключительно как нескончаемое соперничество, успех в котором измеряется унижением своих собратьев. Их убеждения основаны на том, какую важность для их цивилизации несет в себе данный образ жизни. Однако культурная значимость общественного института еще не говорит о том, что он полезен или необходим. Этот довод сомнителен, и всякий контроль, который мы можем осуществлять над культурой, будет зависеть от того, насколько беспристрастно у нас получится оценить черты, к которым мы благоволим и которые ревностно взращиваем в нашей западной цивилизации.
Страница 273: культура и личность.
Общество, в самом полном смысле слова, как мы его рассматривали на протяжении всей этой работы, нельзя отделить от личностей, что его составляют. Никто не может даже близко подойти к претворению в жизнь своих возможностей без той культуры, частью которой он является. И наоборот, ни в одной цивилизации нет такого элемента, который при конечном рассмотрении не оказался бы вкладом отдельного человека. Откуда еще может взяться культурная черта, как не из поведения мужчины, женщины или ребенка?
Страницы 278–279: норма.
Способность личности должным образом подстроиться под культуру зависит не от того, каким мотивам она следует или от каких отказывается. Связь здесь выстроена иначе. Общество благосклонно к тем, кому присущи реакции, наиболее приближённые к характерному для данного общества поведению. Ели же человеку присущи реакции, которые не входят в этот спектр выделенных культурой форм поведения, он словно теряется. Таких «ненормальных» общественные институты их цивилизации не поддерживают. Они суть исключения, которым нелегко принять традиционные для их культуры формы.
Для состоятельности сопоставительного психиатрического исследования эти потерянные личности, которые не смогли должным образом приспособиться к своей культуре, имеют первостепенное значение. В психиатрии эту проблему часто понимают неверно, начиная с изучения установленного списка симптомов вместо того чтобы понять, какие реакции в данном обществе считаются недопустимыми.
Страница 292–293: культурные нормы, традиция.
В любом обществе те, кто не соответствует общественным ролям, не обязательно «ненормальны» — вполне может случиться так, что их поведение не получило поддержки в общественных институтах их культуры. Слабость таких «ненормальных» в значительной степени обманчива. Она проистекает не из того, что им не хватает необходимой силы, а из того, что они являются личностями, врождённые реакции которых не находят подтверждения в обществе. Они, по выражению Сепира, «отчуждены от мира, который для них немыслим».
В европейской литературе человек, оставшийся без поддержки нормы времени, обычаев его земли, обдуваемый ветрами осмеяния, это конечно же, Дон Кихот. Сервантес дал нам иной взгляд на традицию, тогда еще умозрительно почитаемую, но не успевающую за происходящими переменами, и классический образчик романтического рыцарства превращается в простака. Мельницы, с которыми он боролся, в уже уходящем мире были грозным врагом, но направлять копье на то, что вокруг уже никто не считает чем-то серьезным, значит буйствовать в своих грезах. Дульсинею он любил в лучших традициях рыцарства, но в моде была уже иная форма любви, и потому даже страсть его была сочтена безумием.
Те миры первобытных культур, которые мы рассматривали, разделены между собой тысячами километров, в нашей западной историографии рассматриваются как последовательные этапы. Главные вопросы остаются те же, но важность понимания явления намного больше в современном мире, в котором от следования конфигурация друг за другом нам никуда не деться. Если речь идет о культуре, составляющий отдельный мир, как культура эскимосов — относительно устойчивая и изолированная географически — то наш интерес остается сугубо научным. Но нашей цивилизации приходится иметь дело с культурными нормами, которые увядают прямо у нас на глазах, а также и теми, что пока лишь мелькают на горизонте. Нам должно хватать воли принимать меняющееся представление о норме, даже если под вопрос ставится тот идеал нравственности, которому нас учили с детства. Мы ущербны в решении нравственных вопросов, если держимся за абсолютное и незыблемое представление о нравственности, и в равной степени мы ущербны в изучении человеческого общества, когда отождествляем местную норму с неизбежными потребностями существования.
Ни одно общество пока ещё не пытались осознанно управлять процессом возникновения новых норм грядущих поколений. Возможность и революционную важность такого рода социальной инженерии отмечал Дьюи. Но некоторые традиционные установки, очевидно, заставят нас думать о слишком высокой цене, которая выразится в душевных метаниях и страданиях. При этом, увидев, что то есть лишь установки, а не категорические императивы, мы могли бы со всей рассудительностью приспособить их к стоящим перед нами целям. Мы же высмеиваем наших Кихотов, нелепых хранителей отжившей традиции, а на своё смотрим как на нечто окончательное, предписанное самой природой вещей.
Страница 298: относительность культуры.
Психиатрия будущего, вполне вероятно, подробно изучит наши романы, газеты и публичные записи дабы пролить свет на тот тип ненормальности, которому она в противном случае не стала бы доверять. В каждом обществе именно в рамках этой группы людей, которых культура поощряет и чье поведение закрепляет, развиваются порой самые крайние формы человеческого поведения.
Социальное мышление в настоящее время не имеет более важной задачи, чем осмысление и изучение относительности культуры. Последствия такого подхода крайне важны как для социологии, так и для психологии, и нам необходимо трезво и со всей научной ответственностью осмыслить современные представления о взаимодействии с разными народами и о том, что нормам свойственно меняться. Утонченные нравы современности сделали из социальной относительности, даже в той небольшой области, которую они признали, доктрину отчаяния. Стало ясно, что они не соответствуют общепризнанным мечтам о постоянстве и совершенстве и иллюзиям того, что личность независима. Оказалось, что если человеческий опыт должен отказаться от них, существование окажется лишенным смысла. Но такой подход к дилемме человека может быть выставлен анахронизмом. Только неизбежное культурное отставание заставляет нас настаивать на том, что старое должно быть вновь открыто в новом, что нет иного решения, кроме как найти определенность и стабильность старины в способности нового к изменениям. Признание относительности культуры несет в себе свои собственные ценности, которые не обязательно должны совпадать с абсолютистскими ценностями. Оно бросает вызов устоявшимся взглядам и вызывает острые и неприятные ощущения у тех, кто был воспитан в соответствии с ними. Она вызывает уныние, ибо ставит под вопрос старые догмы, а вовсе не оттого, что сложно по своей сути. Как только новое мнение превратится в привычное убеждение, оно станет еще одним надежным оплотом благополучия. Тогда связь между нашей верой и действительностью станет теснее, а наши надежды и терпимость будут основываться на сосуществующих и в равной степени значимых моделях жизни, которые человечество сотворило из исходной первоосновы существования.
19.11.2023